Детство воспитателя

Вероятно, в обычной педагогической практике редко можно встретить детей, которые вынуждены перерабатывать столь тяжелые травмы. Однако и “более легкие” травмы не избавляют педагога от необходимости разбираться, какие “асоциальные” формы поведения имеют свои скрытые корни в семейных отношениях, и решать, какие педагогические мероприятия имело бы смысл им противопоставить.

Но может ли воспитатель произвольно “выбрать” такое мероприятие? Каждый ли воспитатель может прийти к некоторому универсальному способу восприятия определенной ситуации? Существует ли вообще педагогический профессионализм, не зависящий от индивидуального жизненного и педагогического опыта, т.е. от детства самого воспитателя?

Насколько мне известно, есть лишь несколько публикаций о значении детства воспитателя для его педагогической деятельности, хотя Зигфрид Бернфельд обратил внимание на эту проблему еще в 1925 г.. Присоединяясь к точке зрения о том, что опыт обучения со всеми жизненными переживаниями ребенка более или менее предопределяет содержание и формы мыслей и чувств взрослого человека, а также исходя из того, что, по крайней мере, в открытую большинство взрослых рассматривают свое детство как пройденный этап, т.е. описывают взаимосвязи между своим детством и взрослой жизнью как малозначимые, можно обрисовать основные трудности, осложняющие поиск убедительных доказательств существования “ребенка в педагогике”.

Я бы хотел попробовать показать взаимосвязь между педагогической ситуацией и возрождением детских фантазий и переживаний на одном примере.

Этот случай рассказала одна женщина-педагог, нуждавшаяся в консультации по поводу проблем с детьми и готовая сообщить при этом о своих собственных чувствах в психоаналитической супервизионной группе. Она описала следующую сцену, происшедшую в группе детей пятилетнего возраста.

Во время подготовки к чтению вслух рассказа дети рассаживаются на составленные в круг стулья. Одна из девочек, Даниэла, ложится в круг, распростерши, как младенец, руки и ноги. После первых попыток педагога не обращать внимания на Даниэлу — “младенца”, а затем с помощью всего диапазона педагогических трюков добиться, чтобы Даниэла села в круг вместе с остальными детьми, та начинает усиливать свое “младенческое” воздействие на воспитательницу. Она пихает ее ногами и громко кричит. В конце концов, Даниэла вырывается из круга и угрожает выпрыгнуть из окна, крича: “Я убью себя!” Воспитательница в полном отчаянии.

При реконструкции этой сцены на сеансе супервидения воспитательница вспомнила о своем типичном способе реагирования в детстве, когда она переживала болезненное чувство оставленной-без-внимания. Она со слезами рассказала, как, будучи ребенком, часто убегала из дома в надежде, что родители ее вернут. Ей удалось вспомнить и о своих суицидальных мыслях (“Тогда они больше не смогут меня вернуть”), так как родители реагировали вопреки всем ее надеждам и ожиданиям.

Очевидно, защита от наплыва этих болезненных воспоминаний во время той ситуации в круге “ослепила” ее и не позволила увидеть и понять реакции Даниэлы и затем поступить “правильным образом”.