Сигнальный характер страха

Страх, как говорится, носит сигнальный характер. И хотя обычно различают реальный страх, т. е. страх перед реальными опасностями, и невротический страх, т.е. страх перед воображаемыми болями и обидами, в обоих случаях он заставляет человека избегать или устранять то неприятное состояние, о котором этот страх предупреждает. Самыми неприятными являются чувства экзистенциальной угрозы, полной беспомощности и абсолютного бессилия. Тем самым мы снова отсылаем к первичным переживаниям этого рода, в которых формируются основные формы защитного страха, — к раннему детству. Здесь сильнее всего переживаются бессилие и беспомощность. Нет никаких реальных средств защиты от холода, голода или одиночества. Мы все знаем сигналы, предшествующие таким чувствам: первый предупредительный испуганный крик, яростный, отчаянный плач и наконец тишина, когда ребенок “смекнет”, что еда будет не раньше, чем через полчаса.

Страх не насытиться, не получить желаемого в полной мере, хорошо знакомый даже нам — взрослым, — имеет и свою оборотную сторону — злость из-за того, что чего-то не хватило или что-то оказалось не вовремя.

Индивидуальный способ обхождения со страхом у каждого человека определяется тем, какие формы выражения или реакций разрешены в том или ином случае. Как правило, осуждается и страх, и злость по отношению к учителю, а в наших социальных слоях это осуждение закреплено всей возможной властью. Но из опыта социализации трущобных детей нам известна их безудержная злость в ситуациях, напоминающих переживания покинутости в младенчестве. Алоис Лебер описывает ситуацию, когда студенты работали с детской группой, штатный воспитатель которой в это время отсутствовал.

Дети стали без видимых причин внешне агрессивными и даже физически нападали на студентов. Перед этим дети построили хижину из стульев и одеял, в которой они спокойно играли. Лебер пишет: “Выяснилось, что упомянутая вспышка агрессии была вызвана тем, что в комнате стали наводить порядок и детям пришлось разобрать свою хижину. Взрослые даже не заметили, что дети были вынуждены разрушить нечто чрезвычайно важное для них, что помогало им справиться с фрустрирующим и тяжелопереносимым переживанием отсутствия близкого человека. С разрушением хижины они вновь оказались во власти своих чувств покинутости, а, следовательно, и бессилия. Поэтому их обуяла неукротимая ярость, и они набросились на руководителей из мести, с намерением восстановить свое разрушенное убежище”.

Возможно, подобные формы проявления злости нам чужды. Наши агрессии более благовоспитанны, хотя и не менее действенны. Вспомните, например, о каверзных обидах, которые вам могли причинять ваши коллеги. Алоис Лебер так пишет об обращении со страхом и злостью в буржуазной социализации: “Для травмированных “буржуазных” детей это значит, что они нападают на родителей и учителей особым неуязвимым способом, с помощью глупости или болезни. Для них отказ от учебы или болезнь представляют собой замену открытого и требующего мужества столкновения с родителями и учителями, а также замену признания своих пережитых обид и реакций неукротимой ярости. Нельзя себе позволить, чтобы тобой пренебрегали, тебя изгоняли и наказывали как плохого и злого ребенка. Поэтому отказ от учебы часто оказывается бессознательной, выросшей из беспомощности ребенка попыткой выразить в завуалированном виде ярость и месть. При этом цель может и не быть достигнута, но ребенок своим поступком предотвращает ответное унижение или наказание со стороны взрослых”.

Боязнь защищаться или отстаивать свои интересы возникает под влиянием допустимых норм проявления страхов. Все воспитание в детстве, включая даже наш взрослый опыт, сделало вас, сидящих в этом зале, худо ли бедно ли, такими, какие вы сейчас есть. О разнообразии последствий этого воспитания вы можете судить по множеству различных повседневных страхов.

Но все-таки есть нечто такое, что более-менее связывает всех вас: общность избранной вами профессии, с которой в ее основных чертах вы познакомились, будучи учениками. В этой связи Хорст Брюк цитирует высказывание одной учительницы, госпожи Ц.: “Что ни говори, а это странно. Не так ли?! Раньше мы придерживались подхода, что, безусловно, необходимо скрывать неуверенность перед учениками. Так? Но когда я сейчас вспоминаю своих школьных учителей и думаю о тех, которые имели наибольшие трудности с нами и были очень неуверенными, я понимаю, что это были, собственно говоря, те учителя, которых я боялась больше всего”.